Самолётики

people-3120717__340Однажды, прекрасным весенним утром, когда солнце было совсем свежим и еще не слишком нагрело струящийся по волосам ветерок, сидел я со своим приятелем Гришкой в деревянной беседке посреди двора. В Москве только наступил май, и березки с рябинами в нашем дворе выпустили клейкие зеленые листочки, которые почему-то пахли арбузами и мятой. Красота!

Разговор наш шел о работе. Я пил квас с творожной ватрушкой из ближайшего киоска и рассказывал Гришке смешные истории про проходящие сейчас в школе экзамены. У меня хорошая профессия, я — учитель!

А вот у Гришки так и вовсе профессия интересная и редкая. Он — летчик-испытатель.

И вот я возьми и спроси — а почему ты, Гриша, летчиком-испытателем стал?

А он мне и рассказал.

Я, говорит, с детства самолеты люблю. Когда в школе учился, в авиамодельный кружок ходил. Мы вырезали из мягкого податливого дерева колодки, выстругивали аккуратно стамесками из них детали по заранее заготовленным чертежам, потом наждачкой аккуратно, с любовью, обрабатывали.

А потом детали пахучим казеиновым клеем склеивали, сжимая струбцинками, чтоб скорее склеивались и не разваливались при жесткой посадке. До сих пор помню запах казеинового клея…

А до этого папа меня маленького учил самолетному делу.

Мама рассказывала — когда мне было два года, папа любил брать меня на руки, точнее, на одну руку — животом на ладонь, и держал перед собой, словно я ласточка весом с пушинку. Сильный был — мне в два года уже килограмм пятнадцать было, не меньше! Даже больше.

А я держусь у него на руке, ноги мои и голова легки и воздушны, и я, свободно, словно птичка, парю в воздухе кухни. Я так это любил, аж заходился от смеха!

Мама входила и охала, всплескивала руками, просила папу жалостно — Андрей, опусти его! Сейчас как крутанется — и на пол!

Но папа только вставал покрепче, уверенно улыбался маме и держал меня, словно я не ребенок, а бумажная модель самолета, — перед собой, на уровне лица.

От папы я и узнал многое про самолеты!

Летаю я вот так, папа то вверх, то вниз меня кружит вокруг себя, а мама вдруг входит в кухню, трогает меня прямо на лету и говорит папе:

— Андрющ, смотри, у него руки совсем замерзли, как бы не заболел!

А папа отвечает:

— Диспетчерская, диспетчерская, прием! На высоте двенадцати дециметров на плоскостях наблюдается обледенение! Прошу подготовить свободную полосу для аварийной посадки! — и плюхает меня на уже смеющуюся маму, которая и двумя руками удержать меня не может.

Или подбрасывает меня вверх, ловит и кричит:

— Воздушная яма! Воздушная яма!

А один раз я летал по комнате, с папой, разумеется, и нечаянно чихнул. Мама, сидевшая в кресле и настороженно наблюдавшая за нами, нахмурилась и недовольно произнесла:

— Андрей!

А папа ей в ответ:

— Истребитель прошел звуковой барьер! Закройте уши!

Я закрыл уши руками, а мама почему-то нет. Она просто с нами не играла.

Мой папа знал все эти самолетные тонкости, потому что работал в конструкторском бюро. Стало быть, я не просто летчик, а потомственный!

Я узнал, что означают слова ЯК, МИГ и ТУ раньше, чем что такое «парта» и «оценка». Я еще не знал, что такое «указка», но зато крепко знал, что фюзеляж — это самолет без крыльев и хвоста, что делают турбина и элероны, и даже умел говорить такие сложные слова как «стреловидность» и «катапультирование».

Я любил подыгрывать папе, и жужжал как самолет, сопровождая виражи выпученными глазами и выразительным воем. Временами мой рот от этого совсем немел, я, конечно, уставал, и переставал жужжать, а папа внезапно делался серьезным, хмурился и докладывал:

— Земля, земля, наблюдаю перебои в работе двигателя! Самолет падает! Где наш парашют?

И как подкинет меня! Я — в визг!

А он ловит меня за полметра от пола, летящего в неуправляемом штопоре вниз, и аккуратно, невесомо ставит меня на пол на ноги.

Частенько самолетик задумывался и автоматически превращался в вертолетик, висящий на месте и никуда не летящий. Но это было неинтересно, и я дергал ногами и просил хнычущим тоном:

— Полетели, полетели!

После пяти минут таких полетов я готовился к скидыванию бомб. Папа давал мне в руки кубики и ставил на полу моих раскрашенных солдатиков из картонной коробки. Мы снова взлетали, и папа подавал команду:

— Приготовиться к бомбометанию! Три, два, один, пошла!

Тут кубик в моей руке превращался в смертельное оружие, я прицеливался и со вскриком кидал кубик в выбранного мной солдатика. На третий-четвертый раз кубик попадал, и я кричал:

— Бу-у-у!!! Бу-бу-у-у-х!!!

А папа докладывал, приложил ко рту руку и гнусавя, как по рации:

— Цель поражена! Противник уничтожен!

Иногда мы прятались от противника за скалы. На кухню входила мама, папа вдруг шептал мне:

— Превосходящие силы противника на горизонте! Укрыться за холмами! — и перехватывал меня так, что я оказывался сидящим у него на руках. Папа мило улыбался маме, но мама-то, конечно, знала про то, что я прячусь за холмами. Но уже не ругалась.

Один раз, когда я уже хорошо умел летать, мы выполнили с папой очень сложную операцию — дозаправку в воздухе. Я летел, осторожно открыв рот, а ложка с джемом в другой руке папы медленно, с большим пониманием авиаторского искусства, подлетала к моему рту и переливала топливо в мой топливный бак, не уронив ни капли.

Но в основном дозаправка в воздухе проводилась в случае невозможности заправиться другим способом — когда каша на земле совсем не лезла в рот. Помогал полет. Вот тогда ложки, тяжело груженые манной кашей, отлично справлялись со своей работой! Мы же были настоящими летчиками!

Однажды папа куда-то пропал на три месяца, а когда вернулся — подарил мне старый кожаный летный шлем, как у старинных летчиков, коричневый, с завязочками под подбородком, и летные очки с круглыми стеклами, тоже в кожаной окантовке. Видно, что не новые. Папа сказал, что это ему один знакомый подарил, который на войне был летчиком.

Вот так я и решил стать летчиком! Как я мог им не стать? Конечно, стал!

Гришка откинулся на спинку скамейки и зажмурился, улыбнувшись яркому солнышку.

— Прекрасные времена были!

А я рассказал Гришке, как я стал учителем. Но это совсем другая история!

Поделиться: